Не столь различны меж собой. «Марадона глазами Кустурицы»

Говорят: «Не сравнивайте вы Кустурицу». Ни с самим собой (ранним, зрелым, поздним).
Ни с Феллини. Ни с Тарантино. Куста — он сам по себе. Что бы ни снимал — все как с чистого листа. Как будто никто до него и ничего. Тем более не следует сравнивать Кустурицу игрового кино и документального.

И тем не менее — сравнивают. Говорят о раннем Кустурице, позднем, зрелом и не похожем на самого себя. Называют «цыганским Феллини» и «боснийским Тарантино». Но это все — неважно.



Все, что показывается в фильме, приходится принимать напрямую. И как-то к этому относиться. Пробиться сквозь кадры, голоса, определенность слов, туда, где истинный смысл работы, — трудно. Пробиваешься, пробиваешься. Вроде пробился. А там ничего, кроме того, что и так видно. Облом и досада. Если кроме того, что видишь и слышишь, — ничего, зачем снимать это надо было? Именно Кустурице. Где он тут — создатель мира собственных чудаков, автор абсурдистских мелодрам и комедий, «боснийский Данелия» (почему нет?) или «цыганский Феллини»?

Смешно искать в этом фильме Кустурицу, когда он там и так в каждом втором кадре. Ходит и ходит. Беседует с Марадоной. Смотрит вместе с ним на бушующую от восторга толпу в Неаполе. С лицом, не поддающимся определению, но запоминающимся. Босяка, хиппи, философа, художника, пофигиста, обособленного человека. Если в «Белой кошке, черном коте» он своим героям только макетик лодки с намеком прислал, то здесь он сам, собственной персоной. Можно руку пожать и поймать на себе взгляд равнодушный и проницательный.

В пересказе фильм выцветает мгновенно.

Марадона едет со своей командой и Кустурицей в поезде из Буэнос-Айреса в Мар-дель-Плата. Навстречу Уго Чавесу. Выступить на митинге латиноамериканского единства против Буша и США. Пока собираются, садятся в поезд, едут, потихоньку разматывается жизнь Диего. Мальчика из многодетной бедной аргентинской семьи аристократов. Аристократизму бедняков посвящен отдельный монолог Кустурицы. Аристократизм как верность принципу, слову, всегда соблюдаемым правилам ушел от имущих к неимущим. Потому — Диего — мальчик из аристократической семьи. Он мечтал играть на чемпионате мира и стать чемпионом.

Показано много гениальных мячей, забитых Диего под заводной грохот ударных. Видим Диего вдруг обрюзгшего, располневшего в наркотической ломке и сердечных приступах. Со слезами на глазах кается он в слабости перед стадионом болельщиков. Обнимается с Фиделем и Чавесом. Во вклеенных анимациях прыгает с мячом и издевается над принцем Чарльзом, обоими Бушами, Рейганом, королевой Елизаветой. Забить мяч в ворота тех, кто думает, что правит миром — что остается еще бедным аристократическим народам? Неким особнячком — службы в секте, именующей себя Марадонианской церковью. Чтобы войти в нее, нужно повторить гол века, забитый Марадоной в матче с англичанами во время позорной войны Британии и Аргентины за Фолклендские острова.

На самом деле смотреть и усмотреть в фильме можно, что захочешь и сможешь. Например, сиквел «Черной кошки, белого кота». Кустурица против такого просмотра бы не возражал. Наставил же он в «Марадону» кучу цитат именно из этого своего фильма о чудаках из бедняков и разбогатевших цыган и бандитов, об этом кичевом аристократизме нищих. Точка пересечения — одна, но жирная — бросается в глаза. Финальная сцена «Кошки» повторяется и множится в многочисленных голевых футбольных сценах с единой по природе энергетикой, пластикой, катарсисом. Маленький, кривоногий, толстенький даже, смешной и нелепый, неуловимый для цивильных игроков противника — Марадона и его гениальные голы — они, как побег влюбленных из под носа обезумившего от власти и несопротивления, хотя и смешного и нелепого общемирового бандитского царька.



35 гениальных футбольных голов Марадоны стали маленькими фильмами. Их крутят в барах Буэнос-Айреса и по всей Аргентине. И мужчины отставляют стаканы и перестают замечать прелести танцовщиц. Эти маленькие футбольные шедевры обросли подробностями жизни их автора, его судьбы, трагедии, ничем не выдающимися рассуждениями о мире и жизни, карикатурным фанатизмом отправителей футбольного и национального культа. Здесь, в общем-то, ничего не важно. А важен только дар. И то, что его можно чувствовать и переживать, ценить и восхищаться им, даже когда он утерян тем, кто им обладал. Когда он перестал играть на поле или снимать кино.

Природа и происхождения этого дара — единственное в сущности, что интересно, помимо переживания снова и снова того, чему он способствовал, — появлению гола или фильма. Все остальное — пустое. Им можно пренебречь. И это действительно так, даже если два великих художника — Марадона и Эмир Кустурица - упрямо и согласно пытаются убедить нас в обратном.