		программа передач на 9 - 15 ноября 2009

Drugie рецензии / Старик Козлодоев и лунные женщины.
О романе Владимира Маканина «Иsпуг»

15 февраля 2007

Старик Козлодоев и лунные женщины.
О романе Владимира Маканина «Иsпуг»

«иSпуг», В. Маканин, М., Гелеос, 2006

Последний роман признанного семидесятника Владимира Маканинина о старости. В этом многие согласны. Потом, правда, начинаются всякие "но"… Ищутся и находятся смыслы. Конечно, старики и стариканы, но… Конечно, вожделение, старческие слюни, любовь развалины к молоденьким, но… Конечно, Набоков, Лолита, но все же по-своему. Такой ассиметричный ответ.

Ерунда все это. Нет там никаких «но». Тональный крем в морщинах, клееные усы, парики, грим на скорую руку. И модная латиница в заголовке («Иsпуг»). И подзаголовок «Sатирмэн и лунные женщины». И намек на продвинутую лексику с возвышенным снижением в цитате на обложке «Старый хер, я сидел на краешке ее постели. Весь в луне – как в коконе чистого серебра».
Все вранье. Роман о старости. Более того, сам роман – старик.

У романа путаются мысли. Наблюдается выпадение памяти. По телу старческие веснушки. Из ушей и носа торчат пучки седых волос. Он смеется над ему одному понятными шутками. Речь его сбивается, и он лепечет: « … мы шли, жмясь, друг к другу…». Ему кажется, что он говорит что-то значительное («События 93- года – не рождение новой России. Это рождение новой Власти!»). Ему хочется вылезти на крышу Белого дома и прокричать об этом всем прочим старикам.

Основа старческого бреда – фантазии насчет своей потенции. Ей роман наделяет своего героя. Герой – старик. Звать, разумеется, Петрович.
Петрович перешел в этот совсем старый роман из романа Маканина помоложе. Тот, более молодой роман, назывался «Андеграунд, или герой нашего времени». Петровичем там был кто-то другой. Кажется, не просто старик, а непечатающийся писатель. Он бродил по квартирам большого дома, влезал в чужие истории.

Петрович из «Испуга» такой дачный старик. В лунные ночи он, как сатир из легенд и мифов Древней Греции, бродит по соседним дачам. Пробирается в темноте под одеяла к женщинам от двадцати до сорока. Пока те спят, а луна светит в окна, нежно насилует их. Луна при этом совершенно необходима. Она возбуждает старика.

Изнасилованные (правда, очень поэтично) во сне женщины просыпаются только на второй или третий раз. Естественно, поднимают крик. Потом крик почему-то стихает. Некоторые поят Петровича чаем и провожают до калитки. Другие приглашают на следующий раз. У них есть мужья и любовники. Но трах со старичком почему-то кажется им таким забавным. Не смущают пучки волос из ушей и запах. Нежный лунный старичок с таким живым вибратором. Какая женщина о нем не мечтает?

Все прочие события развиваются на фоне этого придуманного старческого блуда. Роман очень хочет на них сосредоточиться. У него это не получается.
То вдруг появляется племянник Петровича бывший солдат Чеченской войны Олежек. У Олежека с женщинами ничего не выходит. Он может это делать только на бронетранспортере. Бронетранспортера в поселке нет, и ночами Олежек роет земляные норы на дядином участке и прячется в них от кононады минувшей войны. Дядя очень за него переживает, переносит на руках в дом, сидит над изголовьем, страдает. Потом забывает про контуженного племянника напрочь. До конца романа.

У героя романа-старика есть друзья-старики. Петрович пьет с ними чай и портвешок, судачит по-стариковски. Именно в этих сценах роман молодеет на глазах. Он становится страшным и живым.
Люди прожили жизнь. Оказались в какой-то каше. Обнаружили, как чеховский старик-профессор, «отсутствие общей идеи». Отсутствие общей идеи, когда другим кажется, что она есть, обидно, но не так страшно. Остается иллюзия и надежда. А когда ее нет нигде, ни у кого и, возможно, не будет никогда – остается шляться по помойкам в поисках украденного телевизора, читать исторические романы, смотреть канал «Культура», из которого часть стариков «Иsпуга» сделали что-то вроде культа и священнодействия с тоской по навсегда утерянному прошлому смыслу.

Но эти честные, безжалостные, трогательные, с любовью прописанные сцены – лишь эпизодцы. Конвульсии и судороги умирающего романа-старика. Они скорее пугают и отталкивают, чем вызывают сострадание к героям.
Всякая литература хороша, кроме скучной. А самое скучное, конечно же, это - порнография. Но есть кое-что и поскучнее.

В порнографии нет искусства и образа, зато есть нечто вполне конкретное и зримое. Такой крутой и крепкий нон-фикшн. Вот он ходит туда-сюда в разных позах, и это есть реальность. Она скучна, но она есть. Скучнее только то, что иммитируется, симулируется как грубый половой акт. Например, вот этот вот придуманный Петрович, который ходит по ночам из дачи в дачу, проникает под одеяло разными способами, но каждый раз одинаково нудно, и уже на третьем проникновении, слегка достает, на пятом раздражает, на десятом просто сатанит. Хочется крикнуть заболтавшемуся роману-старику: «Ну, я уже понял, что он проходит через веранду и стоит в лунном свете, пялясь на раскинувшуюся спящую женщину! Ты уже десятый раз про это мне рассказываешь! Придумай что-нибудь новое или заткнись, наконец!».

Вот такие они – романы-старики.

Кстати, с возрастом автора романы эти никак не связаны. Биологический и творческий возраст писателя они вообще из разных сфер. В Юрии Карловиче Олеше, например, великий писатель умер, когда Олеше не исполнилось и тридцати. Он потом прожил еще лет тридцать. Но кроме дневников, слава Богу, ничего не писал.

А самые молодые, полные сил, сока и поэзии строки о физической любви принадлежат перу семидесятилетнего Ивана Алексеевича Бунина.